В конце ноября во флигеле-руине МУАРа состоялась выставка недавних выпускников и студентов МАрхИ с декларативно двусмысленным названием, совмещающим проекции – архитектурные, но не только – героических 1930-х и – есть подозрение – вполне антигероических 2030-х*. Генерация, претендующая на то, чтобы спустя четверть века занять собой профессиональную сцену, впервые предъявила свой взгляд на мир. Выяснилось, что кардинальных изменений – по крайней мере, по сравнению с представлениями поздне- и постсоветского поколений – он не претерпел.

* Куратор – М.Седова.

Экспозиция состояла из пары основных разделов, разведенных по двум половинам перетекающего пространства на втором этаже «Руины». Первый представлял собой подборку проектов – по преимуществу конкурсных и институтских – и фото инсталляций – в большинстве своем с фестивалей «Города» - творческой группы «Дети Иофана» во главе со Степаном Липгартом и Борисом Кондаковым. Второй включал в основном учебные проекты девяти нынешних студентов МАрхИ, ознакомление с которыми, однако, оказалось несподручным, ибо они пали жертвой эксцентричного концепта, последовательно проведенного самим же экспонентами – фотоизображения проектных работ экспонировались не по вертикали, а по горизонтали, короче – покрывали пол, а сверху была в изобилии набросана осенняя листва.
О невидимом распространяться нет возможности, два слова – о видимом. Экспрессивная экспоустановка «Детей Иофана» преемственно продолжила их популярные в народе фестивальные инсталляции и напоминала агитпроповские конструкции 1920-х – начала 1930-х гг.: скелет из струганного бруса с проступающими ордерными членениями был обтянут кумачовой тканью, поверх развешены проектная графика и фотоизображения, с трудом просматривавшиеся в точечном скупом освещении. Плакатно, но в цельности образа не откажешь. За полукруглым экспозиционным задником выставлены макеты «Домов для звезд» Ф.Бондарчука и А.Кончаловского – для конкурса издательства «Салон-пресс», станции «Цеппелин» и Центра культуры и искусства на набережной Шевченко. Последний, бесспорно, позиционировался и воспринимался как программное произведение, что-то вроде манифеста группы (хотя, на самом деле, это диплом одного из лидеров): встроенная в магистральную развертку триумфальная композиция с поднимающейся от набережной парадной лестницей, взмывающим силуэтом, одновременно напоминающим динамику мельниковского клуба Русакова, иофановского павильона-постамента к «Рабочей и колхознице» (сами мухинские копии венчают фланги здания) и посохинского павильона в Брюсселе, титаническим порталом входа и сочно прорисованным кессонированным потолком. 1920-е и 1930-е сливаются в едином порыве, получившем название «постконструктивизм» - 2000-е воспринимают, как тогда говорили, «все лучшее, что выработало человечество», в данном случае – советская архитектура.
Выставка получила большую прессу, надо признать, довольно благожелательную, хотя не обошлось и без уколов. М.Боде диагностирует, что в нынешней ситуации вялого разностилья молодым хочется «чего-то основательного, какой-никакой почвенности, сильных и внятных решений». С.Соловьев приписывает участникам выставки стремление «вывести архитектуру в искусство», что, по его оценке, оказывается «почти не проходимым путем». М.Фадеева указывает на развившийся у молодых архитекторов комплекс по поводу отсутствия стиля у современной российской архитектуры. Наиболее строг А.Белов, знающий ситуацию изнутри и инкриминирующий своим соученикам и коллегам профанацию архитектуры в пользу модного «инсталляторства», склонность к самопиару – в частности, провозглашение себя в качестве родоначальников нового стиля.
Заметим: дискурс как «виновников торжества», так и их комментаторов все время вьется вокруг проблемы стилеобразования и формотворчества. Никому не бросается в глаза выпадение рецензируемой экспозиции из контекста: во-первых, места – «Руины» с ее специфической андеграундной атмосферой, где неплохо будет смотреться видавший виды драп от К.Болтански или войлочные штабеля Й.Бойса, но которая вовсе не споспешествует неоклассицистической регулярности и выспренности, во-вторых, времени – надвинувшегося экономического кризиса, казалось бы, подразумевающего совсем иную профессиональную реакцию, уж точно не эстетски ориентированную. Значит ли это, что архитектурная молодежь ощущает себя непричастной к судьбам родного города и других поселений, крупнейших, крупных и малых, погрязших в «их» проблемах, что молодых не волнуют ни новые типологии – того же социального жилья или диверсифицирующихся объектов дошкольного и школьного образования, ни новые технологии, что они чужды предчувствий и профессиональных интуиций нарождающегося на наших глазах шестого технологического уклада (био-, нано-?)? Выходит, их больше занимает другой вопрос: на что похожа современная архитектура, чем она могла бы казаться, и иофановская, вероятно, выступает в качестве одного из искомых гарантов нашей самобытности, а быть может, и оригинальности(?) персонального бренда. Кстати, объектом утилизации могли бы стать еще И.Фомин, И.Жолтовский, Л.Поляков… - так что внутренний ресурс наличествует.
Постмодернизм такую стилистическую озабоченность фетишизировал, поднял на щит, вынеся многие другие проблемы за скобки. Отечественную архитектуру это поветрие затронуло более, чем кого бы то ни было. Перемен, очевидно, не предвидится.


Фото Е.Егоренковой.