Двух дней, проведенных в Лиссабоне в прошлом ноябре, следуя слогану «Discover the city that discovered the world», каким встречает местный аэропорт, конечно, мало для полноценного анализа городского ландшафта. Но впечатления, полученные в эти дни, оказались достаточно сильны для «кристаллизации» нескольких «реперов» образа Лиссабона, задающих, на мой взгляд, энергию и разнообразие необычайно привлекательного таунскейпа этого города.
Вот что вышло в итоге, после добавленного к впечатлениям анализа собственных фотографий и текстов людей, укорененных в Лиссабоне более моего.
Итак, Лиссабон – это:
- реальные (не мифические, как в иных местах), очевидные семь холмов – на каждый можно подняться и осмотреться;
- видовые площадки (мирадоры) на вершинах и склонах этих холмов, где так хорошо отдохнуть днем с рюмочкой портвейна или встретить закат. Я успел сделать это на Грасе (дважды), в крепости Сау-Жоржи на вершине Алфамы, на смотровой площадке Сау-Педро-ди-Алкантара у одноименной церкви… Здесь город становится «верандой, открытой в мир». Здесь, как писал лиссабонский genius loci – поэт Фернандо Пессоа, «ловишь это счастливое чувство нестесненной жизни, когда взгляду открываются широкие пространства, которые нет нужды истаптывать»;



- уникальность средового характера примыкающих друг к другу районов центра города – Байру-Альту, Шиаду, Байши-Помбалины, Алфамы, – своего рода пазл отчетливых городских фрагментов, входящих один в другой и при этом внятно различных, и, в том числе,
четкая графика и спланированный уют регулярной Байши – плоского Нижнего города, полностью разрушенного знаменитым землетрясением 1755 г. и перестроенного маркизом Помбалом в духе эпохи Просвещения – по сути, первого европейского города Нового времени;
непостижимый лабиринт древней Алфамы, где невозможно не заблудиться и не забыть о прежней – такой тупо прямолинейной – жизни;
шик богемного Шиаду;
эхо ночного фaду в пустых поутру горбатых переулках Байру-Альту;
- сочленения, связи этих частей – лифт Санта-Жуста, трамвай №28, фуникулер «Глория»… и просто улицы-лестницы, взбегающие-спадающие по лиссабонским склонам;
- уместная современность Культурного центра Белена, построенного в 1992 г., после вступления Португалии в ЕС, итальянцем В.Греготти и португальцем М.Сальгаду между двумя памятниками Всемирного наследия начала XVI в. – Беленской башней и монастырем иеронимитов – и вовсе нескучного при 140 тыс. кв.м.;
- ночное клубление у портвейновых магазинчиков на Rua Portas de S.Antao сразу за углом центральной площади Россиу;



- вписанный в город Ф.Пессоа (Лиссабон насыщен его образами гуще, чем Москва – Пушкиным, но Пессоа-то жил столетием позже «нашего всего», и горожане, кажется, не просто чтят, но любят его). Догадка о возможном отражении поливалентного характера Лиссабона в уникальном творчестве Пессоа приходит уже в Москве: по подсчетам исследователей, он писал от лица не менее 72 гетеронимов – вымышленных alter ego поэта, – каждого со своей манерой, биографией, любимыми образами:
Сколько душ сокрыто в теле!
Я менялся всякий миг.
Самого себя доселе
Не прозрел и не постиг;
- и, наконец, то, что не просто нужно, но очень хочется «истаптывать» – всёсвязующая calcada – черно-белые мозаичные тротуары, мощеные вырубленными вручную кубиками известняка, рукодельные под ногами… Они повсюду, в старых частях города, у новых зданий и монументов – безусловно, это важнейшая часть идентичности Лиссабона. Американский писатель Ф.Грехем описал то, что так хотелось, но не удалось сделать мне: «Я верчу этот камень в своей руке и ощущаю то внимательное ремесло, с коим была тщательно обработана каждая из шести его сторон, чтобы стать грубым приближением к гладкой поверхности. Вот почему, наверное, я чувствую такую привязанность к этим камням – они так же индивидуальны, как люди. Но это привязанность с оттенком печали, потому что большая часть их индивидуальности – пять сторон из шести – обычно спрятана от нашего взгляда. И это – опять-таки – как с людьми».
Лиссабон проявляет природное основание и человеческое, чувственное измерение таунскейпа. Здесь можно утолить голод по утрачиваемой в иных местах городской средовой реальности. Здесь природа (холмы, река, океан вдали), город (разные районы, тысячу лет как устроившиеся на этих холмах) и люди – те, кто всё это замостил черно-белым, кто весело пьет портвейн у старинных магазинчиков или беседует, развешивая белье у окошек, и ты, глядящий снаружи и бродящий внутри по всему этому – вместе.
Холмы – взгляду, поэт – душе, калькада – троганию.