Профессиональные династии имеются в любой области социальной практики. Не редкость они и в архитектурной среде – вспомним Бархиных, Бенуа, Гинзбургов, Мунцев… Устойчивый интерес к семейному делу и преданность традициям – не удивительны: уроки, которые мы получаем в семье, не менее важны, чем уроки школьные или институтские.

– В вашей семье все архитекторы. Это не обременительно?
Н.Трофимова. Не совсем так. Жена старшего сына – юрист, помогает нам профессиональными советами. А вообще у нас в доме запрещено говорить о работе. Дети, еще учась в школе, ввели табу на профессиональные разговоры за столом. Это был безошибочный прием.
С.Трофимов. Но в офисе мы регулярно обмениваемся мнениями, они нам показывают свои работы, мы им – свои. Ведь с человеком, который работает у тебя по найму, не все вопросы можно обсуждать. Творчество – это весьма деликатная, почти интимная область человеческих отношений.

– Как распределяются роли в мастерской?
Н.Т. Сергей любит завершать объекты. А я, когда «бумажная» работа заканчивается, охладеваю к проекту. Это удачное разделение – я люблю концепции разрабатывать, Сергей обожает доводить проект до совершенства, оттачивать его в ходе авторского надзора.
С.Т. Когда начинали делать музей, младший сын занимался 3D-моделями. По-прежнему все эскизные проработки не обходятся без его обстоятельной графики. Старший сын, выйдя на диплом, ушел от нас, работал в другой мастерской. Вернулся через год, но сохранил дух самостоятельности. Теперь он – «неотделившийся филиал».
Н.Т. Младшие – они другие. Нам заказчик что-нибудь скажет – мы сразу бросаемся улучшать и переделывать. А они: «Да вроде и это неплохо. Давайте докажем». И в результате заказчики с большим уважением относятся. Вот что значит несоветское воспитание.

– В своей работе вы следуете тому, что называется собственным творческим подходом?
С.Т. Мы исходим из того, что есть две базовые категории: пространство и движение.
Н.Т. А как же функция?
С.Т. Функция – это разновидность движения. Например, ансамбль площадей Исаакиевской и Дворцовой – это потрясающая динамика пространства. Когда она есть, то уже не важно, как нарисован фасад – в барокко или классицизме.

– Как это отвлеченное знание проявляется в вашей работе?
С.Т. Без малого десятилетие назад мы делали Торговый центр – одно из первых зданий в Питере, сменившее россыпи киосков. Его назвали «Бада-Бум» – по ассоциации с фильмом «Пятый элемент» Люка Бессона. «Бада-Бум» – это большой взрыв, предстающий в виде летающей тарелки, которая врезалась в здание. Такой литературный сюжет.

Центр строился на обжитой территории – рядом метро, к нему, рассекая участок по диагонали, всегда двигался людской поток. Мы посадили здание на эту диагональ, воспользовавшись метафорой реки, потока, который что-то смывает, что-то наносит. Сейчас начинка переделывается, но главная идея сквозного прохода осталась.
Другой объект – дом на проспекте Мориса Тореза – построен на краю парка. Там в плане появляется плавная линия, продиктованная соседством природных форм. Кроме того, это реакция на изгиб улицы, которая к тому же очень шумная, и нам хотелось, чтобы звук не концентрировался, а рассеивался. Форма – это тоже выражение рациональной сущности пространства, которое отсекает все лишнее в здании.

– Что для вас как для питерских архитекторов значит контекст?
Н.Т. Он определяет все. Я считаю, что необходимо соблюдать правила игры, строить по сложившимся законам архитектуры и градостроительного искусства, создавать ансамбли. Ensemble на французском языке значит «вместе». Но! При этом помнить, в каком веке живешь.
С.Т. Я не считаю, что архитектуру можно механически воспроизвести. Мы не можем повторить старинные технологии. С одной стороны, не стоит выпячивать себя в историческом центре города, с другой – следует честно сказать о своей принадлежности к современности. Соответствовать нужно только масштабу.
Что касается судьбы памятников и в Питере, и в Москве, это тяжелое зрелище. Особенно жаль архитектуру 20-х годов.
Н.Т. А вообще в центре мы довольно редко работаем. Был как-то проект кафе на Конюшенной. Построил дом архитектор Сюзор, и тень почитаемого нами мастера не давала покоя на протяжении всей работы. Когда вскрывали штукатурку, чувствовали: вот тут должен быть проем. Так и оказывалосьлось. Возникло ощущение мистического диалога, взаимопонимания. В конце концов, все добавленное от себя дух мастера нам простил, и бессонница прекратилась.

– Но речь же не идет о следовании чужим идеям?
С.Т. Одно время мы грешили подходом, известным со студенческих времен – просмотром кипы журналов, поиском фасончика, модного в этом сезоне, который завтра неминуемо появится везде.
Н.Т. Когда идет поиск, на это не могут не накладываться ограничения – бюджет, технологии и т.п. Форму нужно искать, исходя из задачи, а не из нее самой.
С.Т. Когда мы делали «Бада-Бум», в первый раз применили технологию оставляемой опалубки. Всем было интересно – и нам, и строителям.

– У них тоже бывает проблеск во взгляде?
Н.Т. Мы считаем, что, делая и фундамент, они должны знать, во что потом все выльется. Поэтому на стройке в бытовке мы вывешиваем всю иллюстративную графику к проекту.

– Результативно?
Н.Т. У каждого есть профессиональная гордость и эта огромная сила должна иметь общий вектор.

– Сейчас ваш главный объект – комплекс Фондохранилища Эрмитажа?
Н.Т. Да, это наш любимый проект, он интересный, огромный, значительный, мы к нему относимся с большим почтением. Мы там делаем все, что мечтал бы сделать архитектор: и общее решение комплекса, и благоустройство, и интерьеры.
Этот комплекс начал строиться еще, когда был Советский Союз, потом, до начала нового века, стройка была заморожена. За это время многое изменилось. Не только страны, но и хранилища становились открытыми. Вот такая технология легла в основу.
Все остальное формировали детали. Смысловым центром здесь оказался циркульный двор – второстепенный элемент жестко завязал будущую структуру застройки. Форму внутреннего пространства двора задала коническая поверхность, образуемая наклонными фасадами вспомогательного корпуса и галереями главного вестибюля.
Идея наклонных стеклянных фасадов возникла как-то ранней весной, когда мы были в командировке. Мы сидели на одном из московских бульваров, на газон перед нами падал отраженный солнечный свет, и в этом месте уже появилась первая трава. В Фондохранилище мы решили «поймать» солнце фасадами и направить его свет в амфитеатр круглого сада.
С.Т. По техническому заданию это был хозяйственный двор, туда посетителей пускать не предполагалось. Мы организовали пространство, разбили сад, расставили скульптуры. Теперь планируется использовать этот дворик со скульптурами как интерактивный зал музея для посещения слепыми детишками – они могут эти скульптуры ощупывать, изучать. Вообще это часть уникальной программы Эрмитажа. В городе несколько интернатов для детей с нарушенным зрением, и Эрмитаж сейчас едва ли не единственный доступный для них музей.
Н.Т. Сейчас мы заканчиваем проект реставрационно-хранительского корпуса Фондохранилища. Часть его фундаментов была выполнена еще в прошлом веке, и получалось, что форма должна быть элементарной – что-то вроде кубика. Поэтому Сергей даже хотел отказаться от работы.
Мы долго мучились и приняли радикальное решение – взяли и оставили его кубиком, лишив окон: если уж ты такой, то будь вовсе простым. Поскольку это Хранилище, его образ – это золотой ларец.
Еще мы добавили портал-арку, развернутую в направлении метро. Портал облицован гранитом с петроглифами, стилизованными под наскальную живопись – как символ первого в истории человечества музея. Портал – на первый взгляд абсолютно бесполезный. Однако, когда Эрмитажу в ходе работ понадобились дополнительные помещения и коммуникации, мы в этот «бесполезный» объем встроили лифты и переходные галереи.
– В работе с финскими партнерами возникали те же проблемы, что и с нашими подрядчиками?
Н.Т. С ними на все хватает времени, хотя на первый взгляд оно расходуется не вполне привычно. Можно не один месяц потратить на составление графика, чтобы в считанные дни сделать основную работу.
С.Т. Все остальное – тоже полезный опыт. Прежде всего – организация виртуального банка проектов, когда все специалисты – от архитекторов до конструкторов, смежников и заказчиков – могут через Интернет ознакомиться с текущим состоянием любого из разделов проекта.

– А еще чему-нибудь можно у соседей поучиться?
С.Т. Они добросовестные, надежные. Выдают продуманный, качественный продукт – каждое решение под конкретную задачу. При работе с иностранными партнерами ощущение своего несовершенства порой чередуется с благодарностью к учителям и гордостью за собственный опыт. Весь вопрос в пропорциях.
– Остается время на участие в конкурсах?
Н.Т. К счастью, практически нет. Ведь в современной практике проведения отечественных конкурсов больше вопросов, чем позитивных итогов.
Отсутствие законодательной базы оказывается катастрофическим для профессии. Игра по единым правилам, по крайней мере, дает ощущение справедливости – пусть и незначительной. Распространенная сегодня практика проведения тендеров предполагает конкурс ценовых параметров, а это далеко не полная характеристика архитектурного объекта…
Тем более что эйфория громких международных конкурсов, когда «у нас, как во всем остальном мире», сменилась тревожным предчувствием. Этот самый «остальной мир» оказывается не прочь обойтись без нас, причем в нашем собственном доме – раз закон не требует обратного. Место конкуренции легко может занять дискриминация по национальному признаку – в ее отзеркаленном варианте. Но это не более чем смутное предчувствие, а готовиться к жестокой конкуренции уже пора.