– Твое профессиональное становление пришлось на начало 1990-х гг. В отличие от многих сверстников мархишно-деконструктивистская юность оставила свой след не только на начальных страницах твоего портфолио, но и на карте Москвы – я имею в виду «Уникомбанк», построенный в середине 1990-х вместе с Д.Солоповым и В.Колоснициным еще в твою бытность в «Моспроекте-2». Эта школа – проектный институт, стройплощадка, общение с мастером – не могла не повлиять на творческую биографию?
Д.Пшеничников. Еще во время учебы в институте мне довелось работать в совместном советско-итальянском предприятии «Совинтерархстрой». Чуть позднее познакомился с Д.С.Солоповым – делал для него несколько работ. И выход в самостоятельное плавание тоже относится к послеинститутским годам: одним из моих первых объектов стала реконструкция здания «Тверьуниверсалбанка» на Б.Серпуховской улице.

Вообще в первой половине 1990-х гг. банки так и кишели, составляя весомую часть частного заказа. «Уникомбанк» был одним из них. Я тогда уже перешел в мастерскую №2 «Моспроекта-2» к Дмитрию Сергеевичу – как раз на этот объект. Конечно, общение с человеком с таким огромным профессиональным опытом и сильным характером многому учит и воспитывает. Воспитывает и профессионализм, и отношение к работе, и принципиальность – потому что в нашей профессии можно легко повестись на требования заказчика и получить на выходе удручающий продукт.
Работая в команде Д.С.Солопова, я приобрел опыт сотрудничества с иностранными архитекторами. Мне довелось изнутри наблюдать, как организован проектный процесс на Западе - «Уникомбанк» мы проектировали вместе с австрийцами. Работая над проектом реконструкции гостиницы «Москва», мы делали варианты вместе с немецкими архитекторами у них в Германии. Помимо этого, опять же благодаря Дмитрию Сергеевичу я оказался на стажировке во Франции.
Для первой половины 1990-х такой творческий опыт был редкой профессиональной удачей.

– После триумфа «Уникомбанка» ты ринулся в свободное плавание. Долго пришлось барахтаться или сразу попал в струю? Как водится, трамплином стали интерьеры и загородные дома?
Д.П. После «Уникомбанка» был еще Зал Церковных Соборов в храме Христа Спасителя, над которым я работал с первого дня. Еще в институте я освоил компьютерное проектирование (похвалюсь: первым дипломом МАрхИ, выполненным на компьютере, был мой) – этот навык пригодился в работе над потолками Зала, имеющими сложную геометрию.
Как известно, в проектных институтах зарплата не всегда соответствует трудовому вкладу. А у меня к тому времени появился ребенок, семью надо было содержать – период альтруизма закончился. И я вновь – после первых институтских лет – очутился в свободном полете. Это ощущение оказалось подзабытым во время работы в «Моспроекте» - ни «Даев-плаза», ни Зал Церковных Соборов не оставляли времени на частную практику.
Этот период начался для меня с работы над загородным поселком для руководства «Менатепа». Став главным архитектором поселка, я задавал основную планировочную концепцию и архитектуру домов, перерабатывая то, что было сделано до меня ирландскими архитекторами; планировка территории, дороги, благоустройство – все это было на мне. Впоследствии так часто бывало – приходилось доводить чьи-то непродуманные решения до приемлемого результата.
1998 и 1999 гг. – это было тяжелое время: мало того, что пришлось начинать практически с нуля, так еще и обвал, сопровождавшийся резким спадом строительной активности. На выправление ситуации понадобилось несколько лет – тем не менее, объем заказов: частных домов, интерьеров квартир, ресторанов и пр. – неуклонно рос.

– Тебя не смущал переход от городского масштаба к внутриквартирному?
Д.П. В XVIII-XIX вв. архитектор занимался всем – от фундамента до дверной ручки и завитка на люстре. Отрисовать деталь светильника, двери, витража, какой-нибудь элемент ковки – разве это не увлекательно? Мне кажется, самое страшное для архитектора – это зациклиться на чем-то одном, выработать и законсервировать ту или иную творческую манеру – неважно, какую именно.

– В твоем портфолио культовая архитектура образует солидный раздел. Не секрет, что это особая тема – как в творческом отношении, так и с точки зрения особенностей общения с заказчиком, финансирования и др. Тем не менее, речь идет о длинном перечне реализаций, причем – помимо Москвы и области – в ряде российских регионов…
Д.П. Для меня и архитекторов, которые у нас в мастерской занимаются культовой тематикой, церковная архитектура – это как молитва перед Богом. Быть может, наши работы очень традиционны, прилежно следуют канону, однако я в этом не вижу ничего зазорного. Случившийся 70-летний перерыв постепенности нельзя преодолеть одним махом.
Когда я учился в институте, мне довелось участвовать в конкурсе на проект храма Живоначальной Троицы к 1000-летнему Крещению Руси. Из нашего сегодняшнего дня мой тогдашний проект с его взрывной авангардной эстетикой выглядит комично. Но самым неожиданным для меня было то, что я, сам того не зная, в планировочном решении воспроизвел иконографическую схему иконы «Спас в силах».
Большинство наших церковных построек очень скромны по размерам и непомпезны. Они строятся буквально на гроши. Со своей стороны мы воспринимаем это как помощь, как вклад в наше духовное возрождение – пусть это и излишне громко звучит.
Помню, как, работая над храмом Христа Спасителя и Залом Церковных Соборов, люди, далекие от церкви, приходили к Богу. И для нас эта тема в большей мере духовная, нежели сугубо профессиональная.

– Как тебе удалось вернуться в сферу городского заказа? Что послужило спусковым крючком – как это часто бывает, подтолкнул благодарный клиент, которому ты до этого сделал квартиру или особняк?
Д.П. Вовсе нет. Хотя впоследствии какие-то пересечения имели место.

Первым был проект здания института Габричевского в Успенском переулке. В начале 1990-х я с этим заказчиком работал над проектом банка. Ко мне обратились, так сказать, целевым образом – за выразительным архитектурным решением. Мы попытались создать образ, заимствованный из морфологии микроорганизмов, сообразовав с историческим окружением. К сожалению, разнонаправленность интересов собственников воспрепятствовала реализации этого проекта.
Иначе говоря, эта линия городской архитектуры стала формироваться сама по себе, безотносительно к нашим интерьерным
заказам.

– Заказчики с пониманием относились к твоим скромным возможностям по части согласований? Или они с самого начала были на высоте?
Д.П. Как и многих, меня эта тема не воодушевляет. Однако еще с моспроектовских времен я был знаком с людьми, специализирующимися в данной области. Так что эти проблемы – решаемы.

– Понятное дело, под городские объекты пришлось создавать мастерскую. Сегодня это 50 сотрудников, 4 ГАПа, бригады конструкторов и даже смежников. Как ты справляешься – в отсутствие коммерческого или исполнительного директора? Тем более что ты никогда не производил впечатления хитроумного и хваткого менеджера…
Д.П. У меня был опыт – еще послеинститутской частной практики, когда кто-то из моих друзей взялся мне помогать, приняв на себя управленческие функции. Это партнерство закончилось присвоением им денег и производственной базы, которая тогда только начала формироваться. Я прошел и через «кидалово», и через наезды внешних сил. Это закаляет. Наверное, все это надо пережить.
У нас в мастерской много архитекторов, каждый – творческая личность, со своим характером и амбициями, и это профессиональное сообщество управляемо благодаря авторитету руководителя мастерской. Появление человека со стороны, тем более не слишком разбирающегося в архитектуре, может привести к негативным последствиям.
В мастерской есть экономист, есть бухгалтеры, однако финансовую политику определяю я единолично. Во-первых, это избавляет от необходимости содержания бюрократического аппарата. Во-вторых, ты вникаешь в суть ведения финансовых дел – то, чему нас, к примеру, в отличие от немцев не учат вовсе.
Почему в моем бюро свои конструкторы и смежники? Опыт работы нашей моспроектовской мастерской, которая строилась по комплексному принципу, свидетельствует о том, что так намного проще оперативно решать любые архитектурные задачи – и особенно нестандартные, когда все приходится менять на ходу. Если управляемость затруднительна, ты обречен на компромиссы либо постоянную нервотрепку.
50 человек – ничего страшного, может быть и 100 – мы не собираемся останавливаться на той или иной «оптимальной» цифре. У нас кадры взращиваются постоянно. Некоторые работают со дня основания бюро. Из мастерской вообще мало кто уходит. В основном – приходят и остаются.

– Портфолио многих российских бюро отличаются широким охватом – как жанрово-типологическим, так и стилистическим. «Но не до такой же степени» - тебе, пожалуй, здесь нет равных. За этим стоит пройденная в конце 1980 – начале 1990-х гг. мархишная постмодернистская школа, принципиально-радикальный эклектизм как творческая позиция, сервисная установка «клиент всегда прав», что-то еще?
Д.П. Один из моих первых мархишных проектов – Академии творчества, попавший на первую венецианскую Биеннале, в которой мы принимали участие – носил остросовременных характер. Идея его была в собирании и объединении различных творческих профессий – художников, музыкантов, поэтов и пр., причем работающих в разных направлениях и манерах. Каждое из этих профессиональных сообществ имело собственный творческий локус, в то же время были предусмотрены общие зоны общения, где они могли бы творчески друг друга подпитывать.
Авангардность этого проекта – социально-пространственная и художественно-эстетическая – контрастирует с вышеупомянутым зданием «Тверьуниверсалбанка», которое откровенно встраивается в окружение, воспроизводя его стилистические приметы. А следующим был слегка деконструктивистский «Уникомбанк», который шел параллельно с офисом на углу Мещанской и Дурова, опять же мимикрирующим под соседний ар-нуво.
– Так что – все-таки всему виной постмодернистская школа?
Д.П. Когда я учился в МАрхИ, я был заражен авангардом в его тогдашней деконструктивистской версии. Острота, динамизм, экспрессия. Помню, когда появился боковский музей Маяковского, я все восхищался, что вот и у нас, наконец, возникло нечто, созвучное тамошнему мэйнстриму.
Погружение в традиционную архитектуру, оформление интереса к архитектурной истории приключилось позднее, во время работы с частным интерьером. Это произошло как бы самопроизвольно. Причем тот же жизненный сценарий пережил мой близкий друг, с которым мы сделали ряд совместных работ, постоянно общаемся – Игорь Лозинский. Наверное, за этим стоит какая-то закономерность – времени или творческой биографии?
Возвращение к традиции, понимание того, что сделанное до тебя не поросло мхом и не покрыто мраком веков, мне многое дало. Архитектурная история стала восприниматься уже не в логике учебников, оказываясь пропущенной через твой глаз, руку – в ее, так сказать, конкретном преломлении.
Взять, скажем, сталинский ампир, с одной стороны, и новолужковские стили, демонстрирующие утрату школы классической архитектуры – с другой. Если архитектор не умеет самостоятельно работать с деталью, то он должен хотя бы ее грамотно перерисовать из увража.
– И все же в последних работах – строящемся аэровокзале «Шереметьево-3», проекте гостинично-развлекательного комплекса в Сочи и др. – явственно ощутима линия С.Калатравы. Взаимоперетекание и взаимоподдержка архитектуры и инженерии – быть может, это и есть твой «пункт назначения»?
Д.П. Несмотря на нашу всеядность, внутри нее есть своя иерархия. Здание, претендующее на градообразующую роль, не должно быть эклектичным. Эклектизм – это удел по преимуществу частной архитектуры, там это уместно. Архитектурный мир движется в соответствии с законами, не следовать которым невозможно.
Другой поворот той же темы. Десять-пятнадцать лет назад на современную архитектуру не было заказа, не было спроса. Сегодня появились соответствующие возможности и деньги.
Да, С.Калатрава – один из моих любимейших архитекторов. Он один из немногих, кто не просто технично выдувает некие аттрактивные формы, чего в современной архитектуре хватает, а обращается в своем творчестве к глубинным основам зодчества, связи и взаимообусловленности образа и конструкции, пространства и массы и т.п.
Если нет идеи – социальной, пространственной, конструктивной, архитектура мельчает…