На пространственно-материальном окружении эпоха надлома империи оставила отчетливый след. И дело не только в том, что свыше половины имеющегося в российских поселениях жилого фонда, а именно – около 1,5 млрд м2, было создано в годы хрущевско-брежневского правления, благодаря запущенной программе индустриализации, стандартизации и типизации строительства – одному из удавшихся позднесоветских «больших проектов». Решившему или, по крайней мере, существенно смягчившему застарелую социальную проблему, связанную с отчаянным дефицитом жилья в масштабах страны, но одновременно и заложившему бомбу замедленного действия в лице недоделанного, недоведенного, ограниченно пригодного для жизни средового субстрата «новых микрорайонов», громоздкой и инерционной проектно-строительной машины, сложившейся рептильной производственно-технической монополии – молоха крупнопанельного домостроения, до сих пор не желающего уступать ни пяди земли.

История архитектуры и градостроительства отразила в себе все эволюционные перипетии тех лет – борьбу наступавшего технологического детерминизма с не сдававшей свои позиции вплоть до начала 1960-х гг. сталинской неоклассикой, установление техницистско-сциентистского «золотого века» с его плоским экономизмом и тоской по оптимальности, вал социокультурной и художественно-эстетической критики и рождение многочисленных профессиональных альтернатив – регионалистской, средовой, экологической, памятникоохранной, артистической и др., чем дальше, тем больше подтачивавших устои неповоротливого проектно-строительного комплекса, а вместе с ним – и махины советской государственности. Эти новые инициативы и тенденции вошли в откровенный конфликт с их внутренним кодом, институциональным строем, адаптационным потенциалом.

В данной статье мы попытались взглянуть на архитектуру и градостроительство эпохи надлома империи с различных позиций – с точки зрения традиционной истории архитектуры, исходя из ритмоциклических представлений об историческом – в том числе архитектурном – процессе, наконец, с позиций теории самоорганизации, или синергетики. В двух последних случаях следует говорить скорее о постановке проблемы.

Архитектура и градостроительство середины 1950-х-1980-х гг. –

на чаше исторических весов

Из всего периода советской архитектуры очевидно предвзятое отношение именно к 1950-м-1980-м гг. Архитектуру 1920-х гг. отличает преклонение профессионалов и непонимание «человека с улицы». Архитектуре 1930-х-1950-х гг. отдают дань как те, так и другие, хотя имеют место и случаи стойкого неприятия - прежде всего по социально-идеологическим причинам. Об архитектуре второй половины 1950-х-1980-х гг. можно услышать нелицеприятные отзывы со стороны и профессионалов, и населения.

Последним по времени свидетельством имеющей место дискриминации по хронологическому признаку оказывается решение о сносе комплекса Центрального Дома художника – Третьяковской галереи на Крымском валу, который должен освободить место пока непонятно подо что. И это после многочисленных протестов и затяжной борьбы общественности, скандальных публичных слушаний и петиций «Архнадзора».

Обозначим основные причины неприятия архитектурного наследия 1950-х-1980-х гг. - как объективные, так и субъективные.

Объективные:

- крах модернистского градостроительства - от дискредитации демиургического пафоса до признания неоперациональной схемы ступенчатого обслуживания населения;

- типизация и стандартизация, с одной стороны, и индустриализация строительства, с другой, в их наиболее бесперспективных вариантах как производные (или проявления) массовизации и тоски по оптимальности;

- технико-технологическая скудость и низкое качество исполнения;

- волюнтаристская перверсия взаимоотношений архитекторов, с одной стороны, и инженеров и строителей, с другой;

- свойственное нам доведение любой тенденции до крайней точки - в логике инверсионного развития;

- выход на историческую сцену поколения пролетарских по своему происхождению архитекторов, получивших образование в 1930-е гг. и определивших средний уровень архитектуры в 1960-е-1970-е гг.

Субъективные:

- эффект социокультурного отталкивания от предыдущей эпохи (ПоМо vs модернизм, экстенсивная vs интенсивная модель территориального развития);

- гипостазирование, то есть возведение одной из многих черт или методов архитектуры, пусть и определяющей - в частности, стандартизации и типизации - в ранг сущности;

- своеобычность отечественного мировосприятия, позволяющая не придавать особого значения признанным в мире достижениям, таким как, например, Останкинская телебашня.

Что же на другой чаше исторических весов?

Прежде всего, следует оговориться, что под архитектурой мы понимаем не только «событийный ряд» - архитектурные объекты как таковые. Архитектура - это также жизнеустроительная и средоформирующая деятельность, равно как и результаты этой деятельности.

Обозначим основные «тезисы защиты»:

- возвращение советской архитектуры в русло мирового архитектурного процесса;

- беспрецедентная динамика пространственного освоения территории страны и процессов расселения, появление сотен новых городов и т.п.;

- безусловное смягчение (если не декларировавшееся «решение») жилищной проблемы на пике урбанизации, благодаря в т.ч. комплексности выдвинутой жилищной программы;

- рационализм как стиль профессионального мышления;

- наличие высококлассных архитектурных произведений, достойных вхождения в историю мировой архитектуры (в частности, «Вороново» И.Чернявского или та же Останкинская телевышка уже удостоились этой чести).

Вне всякого сомнения, правы те, кто считает период 1950-х-1980-х гг. рядоположенным остальным этапам истории российской архитектуры, а вовсе не досадной профессиональной ошибкой, отклонением от нормы, гримасой истории и т.п. Советское зодчество середины 1950-х - первой половины 1980-х гг. в общем и целом следовало международному мэйнстриму, вписав свою страницу в историю мировой архитектуры. Его отличительной чертой в конце 1950-х-1960-е гг. явилась чистота архитектурного языка, обращение как к тогдашней западной практике проектирования и строительства, так и к историческому опыту советского конструктивизма (по прошествии десятилетий очевидно, что эта творческая зависимость могла бы быть и большей), а в 1970-е-1980-е гг. - многообразие региональных версий «современной архитектуры», эффективно использовавшей географические преимущества обладания одной шестой частью суши, при неуклонном расширении влияния общемировых профессионально-идеологических и стилистических тенденций - от необрутализма и структурализма до постмодернизма в его различных версиях, наиболее экстравагантной из которых - обнаружившей себя уже на излете советской эпохи как на юге, так и на севере страны - пожалуй, было необарокко. Следует заметить, что творческие заимствования порой обретали прямолинейно-буквальный характер, как это было, к примеру, с ратушей в Бостоне, растиражированной с привнесением местного акцента, а иногда и без оного по различным городам и весям, или с токийским спорткомплексом К.Танге, внешние признаки которого с почти двадцатилетним запаздыванием оказались воспроизведенными сразу в нескольких отечественных объектах.

Архитектура второй половины 1950-х-1980-х гг., безусловно, по своему идеологическому накалу, теоретическому осмыслению, вкладу в мировую копилку, результатам и персоналиям уступает художественному прорыву наших 1920-х, но уж никак не 1990-м или 2000-м. В соответствии с современными культурологическими представлениями, это историко-культурная эпоха «не хуже и не лучше» соседних, предыдущей и последующей. Она подлежит оценке по своим собственным историческим критериям. Есть подозрение, что и ее «не минует чаша сия» - переоткрытие и реабилитация, полная или частичная. Вот только все ли постройки той эпохи - из достойных - доживут до 40-летнего рубежа - временного порога «назначения в памятники»?..

Архитектура и градостроительство середины 1950-х-1980-х гг. -

в группе риска
Советский модернизм второй половины 1950-х-1980-х гг. наряду со стандартизированной продукцией ДСК, охватывавшей едва ли не все типологические группы, образчиком которой могут служить новые жилые микрорайоны, породил также яркие архитектурные произведения, за которыми стоят крупные имена – от М.В.Посохина и Л.Павлова до Ф.Новикова и Ю.Платонова.

Cегодня архитектурное наследие того периода пребывает в группе риска, может быть в любой момент уничтожено или зверски реконструировано. Надо сказать, что на Западе ситуация с памятниками послевоенного модернизма тоже далека от идеальной – достаточно вспомнить громкие скандалы со сносами П.Рудолфа или покушениями на постройки Л.Кана, тем не менее, с беззащитностью архитектуры у нас трудно сравниться.

С чем связана особая уязвимость архитектуры позднего модернизма? Прежде всего, с социально-психологическим феноменом нераспространенности понятия «наследие» на недавнее архитектурное прошлое, непонимание или игнорирование его культурной и мемориальной ценности. Очевидно, лишь скорейшая постановка лучших образцов архитектуры того времени на государственную охрану (многие из них приближаются к заветному 40-летнему рубежу со дня создания) способна хоть как-то повлиять на общественное сознание и ситуацию в целом. Впрочем, распространение неомодернизма, за последнее десятилетие завоевывавшего один плацдарм за другим – сначала дизайн, потом объемное проектирование, в самое последнее время – градостроительство, по логике вещей, а точнее – в соответствии с небезызвестным законом «отрицания отрицания», должно привести к реабилитации позднесоветского модернизма – «через голову» упокоившегося По-Мо.

Другая причина тяжелого положения дел с сохранением именно позднемодернистской архитектуры связана с ее принципиальной специфической несомасштабностью среде исторического города. В основе большинства произведений второй половины 1950-х-1980-х гг. лежит самоценная, довлеющая себе крупная архитектурная форма, отсюда – изначальная неподатливость архитектуры позднего модернизма реконструктивному вмешательству, редевелопменту, что особенно касается объектов градостроительного масштаба. Если подобные интервенции и возможны, то профессиональный уровень нового – и соответственно самих «интервентов» - должен быть сопоставимым с профессионализмом предшественников, если не превышать его.

Позднемодернистский мартиролог открывает «массовая» архитектура – многочисленные «аквариумы» Домов быта и прочих сервисных и административных зданий того времени, реконструируемых, как правило, методом над- и обстраивания с навешиванием «допоборудования».

В не меньшей степени страдают и безусловные шедевры, присутствующие в любом издании по истории советской архитектуры. Так, стилобатная часть административно-жилого комплекса на Новом Арбате (архит. М.В.Посохин и др.) за последние полтора десятилетия превратилась в какой-то ярмарочно-павильонный ряд, а пешеходный партер проспекта занят полустихийными автостоянками. «Облетают» фасады подмосковного пансионата «Вороново» И.Чернявского. Жилой дом В.Павлова на улице 5-й Армии в Иркутске весь усеян варварскими «скворечниками» из металлочерепицы. Однако, быть может, самый чудовищный пример (если, конечно, не брать в расчет снесенное здание «Интуриста» на Тверской В.Воскресенского) – это ползучая реконструкция центрального общественного ансамбля в Зеленограде (архит. И.Покровский, Ф.Новиков и др.), универсальное пространство которого, сформированное одним сверхприемом противопоставления титанических вертикали и горизонтали, в настоящий момент осваивается мелкими - по пятну, но никак не по высотным параметрам – «захватками»-парцеллами.

Извечный вопрос: что делать – помимо само собой разумеющегося приложения культуртрегерских и просвещенческих усилий? Прежде всего, инвентаризовать позднемодернистское наследие, отделив зерна от плевел – а здесь наверняка будет сломано немало копий, и сформировать корпус кандидатов в памятники. Благо, в наш век сверхсжатия исторического времени наличествующая историко-культурная дистанция (имеется в виду тот самый возврат маятника культуры, описавшего полный круг) к тому располагает. Если в архитектуре и особенно урбанистике последствия инвазии неомодернизма не вполне однозначны, то в охранной сфере означенный исторический поворот может и должен привести к позитивным общекультурным результатам – у позднемодернистских памятников появляется шанс на выживание.


Архитектура и градостроительство середины 1950-х-1980-х гг. –

на уходящей волне
Считается, что отправной точкой архитектурного переворота середины 1950-х гг., определившего вектор развития отечественной архитектуры на несколько десятилетий, послужило постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 4 ноября 1955 г. «Об устранении излишеств в проектировании строительстве». Однако, очевидно, и переворот, и само постановление являются закономерным следствием мощного социокультурного сдвига, повлекшего за собой необратимые перемены в жизни советского общества, зодчестве в том числе, первые симптомы которого обнаружили себя еще в конце 1940-х - начале 1950-х гг., параллельно (а быть может, и в пику) триумфальному шествию сталинского монументализма.

Тезисно обозначим лишь несколько позиций, имеющих целью способствовать определению места и значения данного периода советской архитектуры и градостроительства в архитектурном процессе ХХ столетия, а также его своеобразия в сравнении с предыдущими и последующими историческими этапами.

Прежде всего, следует сказать, что советская архитектура середины 1950-х - первой половины 1980-х гг. может быть встроена в различные исторические перспективы - в зависимости от методологической позиции, занимаемой тем или иным автором. Обрисуем лишь некоторые из возможных подходов.

Во-первых, если рассматривать данный период в логике больших длительностей, охватывающих весь ХХ век, на 1960-е гг. приходится, так сказать, исторический всплеск второго порядка в рамках нисходящей фазы «большой» кривой, которая описывает архитектурное развитие как следующую историческую последовательность: 1880-1890-е гг. – зарождение цикла, 1900-е-1920-е гг. - авангард – подъем цикла, начало 1930-х гг.- первый экстремум - борьба «современной архитектуры» и ар-деко / неоклассицизма, 1930-е – первая половина 1950-х гг. – распространение сталинской неоклассики - инерционная фаза, середина 1950-х – начало 1960-х гг. – второй экстремум - всеобщее признание и распространение модернизма, конец 1960-х-1970-е гг. - диверсификация модернистской парадигмы – угасание, 1980-е – начало 1990-х гг. - появление постмодернистской альтернативы – закат, или агональная фаза. Другая возможная интерпретация - вхождение в резонанс первого и второго исторических гребней - авангарда 1910-х-1920-х и модернизма второй половины 1950-х-1960-х гг. Еще один поворот: архитектуру середины 1950-х-1980-х гг. можно рассматривать как исторический трамплин для ПоМо конца 1980-х-1990-х гг., а быть может, и новой - современной - архитектуры, контуры и содержание которой, очевидно, еще не до конца проявлены или, по крайней мере, отрефлектированы. Следует заметить, что данные схемы с известными хронологическими корректировками (с учетом, как правило, имеющего место опережения) вполне применимы для описания мирового архитектурного процесса ХХ в.

Несмотря на исторически сложившееся в рамках отечественного архитектуроведения вычленение целостного историко-архитектурного этапа - середины 1950-х-1980-х гг. (либо разделение его на два периода - середина 1950-х-1960-е гг. и 1970-е-1980-е гг.), при ближайшем рассмотрении внутри него насчитывается как минимум три стадии: середина 1950-х - середина 1960-х гг. - становление и распространение советского модернизма, конец 1960-х-1970-е гг. - рост разнообразия в границах (по И.Лакатосу, в рамках «защитного пояса») модернистской идеологии, конец 1970-х-1980-е гг. - первые манифестации исторической альтернативы в лице поднимающего голову постмодернизма. Надо подчеркнуть, что основными критериями предложенных периодизаций выступают как социокультурные смены, так и более «мелкие» - стилистические - подвижки.

Нельзя не сказать, что советское градостроительство середины 1950-х-1980-х гг. образует собственную историческую линию, далеко не всегда совпадающую с ходом архитектурного развития - как в силу имеющих место специфических особенностей, так и различной степени их инерционности. Переход от периметральной застройки к модели микрорайона - свободной планировке с четкой иерархией радиусов обслуживания - и ее превращение в очередную догму, урбанистическая экспансия и захват все новых территорий, строительство с «чистого листа» новых градобразований, получивших название соцгородов, наконец, смена ценностного отношения к историческому городу и дилемме старое/новое, становление средового подхода и перемещение фокуса профессионального внимания на реконструкцию и развитие исторически сложившихся территорий, обусловившие последующую смену экстенсивного на интенсивный режим градостроительного развития - основные вехи на пути эволюции градостроительной отрасли в рамках данного хронологического отрезка. В отличие от архитектуры модернизма, безусловно, являющей собой значительное достижение художественной культуры ХХ в., модернистское градостроительство оказывается, мягко говоря, не в пример более неоднозначным феноменом – в первую очередь с точки зрения оценки как его социальных, так и общекультурных результатов.

Среди важнейших социально-культурных характеристик рассматриваемого периода, нашедших непосредственное отражение в архитектурно-градостроительной сфере, отметим, прежде всего - доведение феномена стандартизации и типизации до мыслимого абсурда и торжество модели экстенсивного территориально-пространственного развития. За первым стоит не только генетическая ущербность коммунистической идеологии и неискоренимая российская привычка любую идею доводить до крайности, до последней черты, но и противоестественность насильственно внедренного биосоциального отбора, затронувшего в том числе и архитектурную среду - известно, что в 1930-е гг. в архитектурные вузы, как, впрочем, и в остальные, преимущественным правом поступления обладали выходцы из рабочих и крестьян, которые спустя десятилетия, в 1960-е-1970-е гг., стали определять лицо профессии, равно как и архитектурный образ эпохи. Что касается второго обстоятельства, тяга к пространственно-горизонтальной экспансии, захватившая общество, в архитектуре и градостроительстве обернулась, с одной стороны, волевым освоением новых земель и территориальных ресурсов, а с другой - признанием самоценности пространственности в архитектуре, на смену которой, впрочем, в 1970-1980-е гг. пришли сугубо пластические ценности.

Архитектура и градостроительство середины 1950-х-1980-х гг. -

в перспективе исследования гомологических рядов.

Постановка проблемы
В рамках предложенной нами четырехцикловой модели развития русской архитектуры вышеописанному модернистскому циклу, охватывающему около столетия – с 1880-х гг. по начало 1990-х гг., предшествует нововременной, датируемый 1620-1900-ми гг., и наследует постмодернистский цикл, приходящийся на 1980-е – вторую половину 2010-х гг. Их пофазная развертка позволяет выявить гомологически родственные стадии в рамках каждого из циклов. Так, интересующему нас периоду 1950-х-1980-х гг. соответствует гомологическая пара родом из нововременного и постмодернистского циклов – соответственно 1830-е-1910-е гг. и конец 2000-х гг. – вторая половина 2010-х гг. Нельзя не заметить, что соотношение между периодами предыдущего и последующего циклов, так сказать, коэффициент хронологического сжатия, составляет приблизительно 2,7-3 - это соответствует закономерности, описывающей убывающую динамику всех остальных внутрицикловых этапов, равно как и самих циклов. Эти данные находятся в полном согласии с результатами других исследователей – в частности, С.Капицы, И.Дьяконова, А.Панова, исследовавших проблему уплотнения исторического времени на другом – демографическом, общественно-историческом, биосферном, космофизическом - материале.

Справедливости ради надо сказать, что понятие гомологических рядов, пришедшее из химических и биологических наук, применительно к макроистории имеет прецеденты, оно используется нами вслед за рядом ученых - в частности, американцами Л.Бадалян и В.Криворотовым, развивающими теорию исторических техноценозов.

Заключительные, агональные фазы нововременного и модернистского циклов хронологически накладываются на этапы зарождения и подъема следующего цикла – это совмещение уходящей и зарождающейся исторических волн можно назвать меж- или интерцикловым периодом. Что касается постмодернистского цикла, пришедшегося на нашу бытность, то его завершение предположительно в середине – второй половине 2010-х гг. совпадает с так называемой точкой сингулярности, или точкой схождения выявленной ритмоциклической последовательности. Наши исследования оказываются созвучными выводам уже упоминавшихся ученых И.Дьяконова, С.Капицы, А.Панова, отличаясь лишь датировкой. Выявленные этими исследователями исторические последовательности (надо признать, имеющие не в пример нашей многотысячелетнюю и даже миллиардолетнюю глубину) сходятся в 2020-е гг., также демонстрируя известный разброс, что, вообще говоря, находится в пределах статистической погрешности. Еще один представитель институционализирующейся на наших глазах школы теоретической, или математической истории А.Коротаев вообще полагает, что не исключено, что мы уже пережили этот фазовый переход, который С.Капица сравнил по своей принципиальности и возможным последствиям с известным физическим явлением превращения воды в пар при 100-градусной температуре, перешагнули эту самую сингулярность в середине 2000-х гг., то есть в настоящий момент пребываем, если воспользоваться термином С.Капицы и Г.Малинецкого, в пространстве постистории.

В последнее время в связи с обострившимся научным интересом к сценариям катастрофического и посткатастрофического будущего человечества математическое понятие сингулярности вспоминают все чаще – в Соединенных Штатах несколько лет назад даже был основан Институт сингулярности во главе с известным изобретателем и футурологом Р.Курцвейлем. В отличие от представлений, характерных для российской школы и имеющих в своей основе цивилизационную или социокультурную природу, в данном случае сингулярность понимается как сугубо технологический феномен, приходится ориентировочно на 2030-е-2040-е гг. и связана с прорывными NBIC-технологиями, способными радикальным образом видоизменить природу и сам способ бытия человека – вплоть до его перерождения в киборга и, тем самым, обретения им имморталистской, или трансгуманистической перспективы.

Возвращаясь к собственно предмету нашего интереса, гомологический ряд 1830-х-1910-х гг., 1950-х-1980-х гг. и конца 2000-х – второй половины 2010-х гг. имеет как минимум два варианта периодизации: первый опирается на социокультурные основания, второй сводится к стилистической трактовке. Социокультурное понимание – угасание и спад волны, сменяемые агональной стадией – мы уже представили выше. Стилистическая же версия выглядит следующим образом:

- начальный период – 1830-е-1850-е гг., середина 1950-х – первая половина 1960-х гг., конец 2000-х – начало 2010-х гг. (?) – это утилитаристски окрашенная эпоха, для нее характерен взгляд на архитектуру глазами инженера, вариант - экономиста, получают распространение образцовые / повторного применения / типовые проекты;

- второй этап – 1860-е-1880-е гг., вторая половина 1960-х – 1970-е гг., первая половина 2010-х гг. (?) – отличает отход он монологизма, вариант – присягания оптимальности, тяга к разнообразию и сложности, множественность источников вдохновения, не исключено – и заимствования;

- завершающая стадия – 1890-е-1910-е гг., конец 1970-х – 1980-е гг., середина – вторая половина 2010-х гг. (?) – томление по новому художественно-эстетическому и стилевому синтезу, напряженное всматривание в линию горизонта, целенаправленная активизация творческих поисков, обреченных, по вере ведущих субъектов эпохи, на результативность.

Помимо академического интереса сопоставление гомологических рядов имеет вполне определенный прогностический смысл. В предложенной перспективе конец 2000-х – вторая половина 2010-х гг. выступают как возврат – на новом витке исторической спирали – к логике, тональности, основным интенциям и паттернам хронологических отрезков 1830-х-1910-х и 1950-х-1980-х гг.

В то же время нельзя не видеть как минимум двух деформирующих исторических обстоятельств, смазывающих общую картину: во-первых, это нарастающая сжатость, спрессованность исторического времени, а во-вторых, воздействие мирового экономического кризиса. Причем в связи с известным феноменом запаздывания отечественного архитектурного процесса по отношению к архитектуре Запада не исключено, что та самая сингулярная точка в их случае отнесена к более раннему периоду – по крайней мере, до середины 2010-х гг. Как бы то ни было, эти два фактора определенно ставят под сомнение реальную возможность в границах отпущенного десятилетия (а то и менее) прохождения или, по крайней мере, артикуляции означенных трех исторических стадий – от сугубого утилитаризма к диверсификации и – далее – к художественному синтезу. А кроме того, не схлопнутся ли они в преддверии сингулярности, в условиях экзогенного «жесткого излучения»?..

Архитектура и градостроительство середины 1950-х-1980-х гг. –

глазами синергетики.

Постановка проблемы
Переформулирование и представление архитектурной истории в языке нелинейной динамики, или синергетики, позволяет выявить и описать дополнительные исторические слои и переменные, закономерности и механизмы, остававшиеся до сих пор непроговоренными, неотрефлектированными, определить наше место на траектории архитектурного развития в каждый конкретный момент времени, а главное - не только предвидеть, но и прочертить эволюционные линии, как бы глядя, а значит - исходя из реальности будущего, предзадать, проложить колею последующего движения. Если говорить о ретроспективе, то благодаря синергетике исследователь оказывается в состоянии различить и зафиксировать хитросплетения силовых линий, образующихся вокруг любого исторического узла, или точки бифуркации. Это служит важнейшей предпосылкой и основанием для широко распространившихся в последние десятилетия так называемых ретроальтернативистских или контрфактических исследований, дорогу которым проложили знаменитые работы А.Тойнби 1970-х гг. «Если бы Александр не умер тогда…» и «Если бы Филипп и Артаксеркс уцелели».

Обращаясь к интересующему нас периоду истории архитектуры и градостроительства 1950-х-1980-х гг., обнаружим, что в полном соответствии с постулатами теории самоорганизации, сформулированными, в частности, германским ученым Г.Хакеном, в окрестности двух основных исторических узлов – середины 1950-х гг. и второй половины 1980-х – начала 1990-х гг. – проявляют себя так называемые параметры порядка – наиболее медленно меняющиеся переменные, подчиняющие, выстраивающие вокруг себя остальные – ведомые – параметры архитектурного процесса. В первом случае это проявившая себя с конца 1940-х гг. сталинская установка на монументализацию строительства и развивавшаяся в параллельном режиме и, как ясно становится из нашего далека, в пику ей историческая линия, связанная с типизацией и стандартизацией строительства, предполагавшая демократизацию его социального адреса. Во втором же - в качестве одного из параметров порядка выступает тенденция, связанная с проснувшейся в 1970-е гг. тягой к архитектурному разнообразию и сложности, множественности образов и ликов архитектуры, его же непримиримым оппонентом оказывается немедленно последовавшая бюрократическая реакция, проявившая себя во фронтальном сдерживании, подмораживании архитектурного процесса, установке на сохранение статус-кво. Оживленный диалог между этими парами исторических контрагентов без труда прослеживается на материале профессиональной периодики того времени, оказываясь формализованным в таких индикаторах, как число публикаций, объем внимания, эмоциональная окрашенность текстов и ценностных суждений.

Заинтересованное наблюдение за поведением и повадками данных исторических феноменов позволило вывести пару закономерностей. Прежде всего, эскалация напряженности во взаимоотношениях оппонирующих параметров порядка, чреватая психологическими срывами и конфликтными ситуациями – флуктуациями, они же флаги катастроф, в синергетической терминологии, оказывается весьма точным диагностическим признаком хаотизации архитектурного процесса, роста неустойчивости, неумолимого приближения зоны бифуркации, очередного исторического узла. Причем чем мощнее этот узел, чем глубже исторический разлом, тем большее время жизни оказывается отведено параметрам порядка. Так, в 1950-е гг., когда речь шла о внутрисистемных подвижках, параметрам порядка пришлось довольствоваться пятилеткой, в 1970-1980-е гг., на которые приходится мощный тектонический слом, сопровождавшийся кардинальной реорганизацией профессии и архитектуры в целом, срок их жизни увеличился где-то в два раза, приблизившись к декаде.

Что касается диагноза и прогноза, то приведем в качестве примера совсем недавнюю интригу, не успевшую изгладиться в памяти и до сих пор ждущую своего практического разрешения. Речь идет о формировании в середине 2000-х гг. пары параметров порядка в лице инициированного девелопментом строительства элитного жилья, а позднее – виртуальных градобразований для миллионеров, не имеющих ничего общего с интересами страны и большинства ее граждан, с одной стороны, и выдвинутого властью национального проекта «Доступное и комфортное жилье», имеющего целью расширение и демократизацию его социального адреса – с другой. В конце 2000-х-начале 2010-х гг. мы становимся свидетелями триумфа второй исторической линии, проводимой правительством, которое теперь уже предстает в качестве «прогрессивного» субъекта градостроительного процесса, противостоящего «реакционной» силе, персонифицируемой девелоперами. Накал этого противостояния в 2007-2008 гг. – достаточно вспомнить иезуитские происки славного племени девелоперов по включению своих гетто для миллионеров типа Рублево-Архангельского в искомый перечень нацпроекта с целью заполучения федеральных средств на устройство инфраструктуры – недвусмысленно свидетельствовал об утрате равновесия и приближении зоны бифуркации – как мы сегодня понимаем, это и есть нынешний мировой финансово-экономический кризис.

Еще одно структурообразующее понятие синергетики – аттрактор, получившее – наряду с режимами с обострением – преимущественное развитие в рамках отечественной синергетической школы под руководством С.Курдюмова. Аттрактор – это идеалистическая конструкция, стягивающая креативные устремления эпохи. Если в индустриалистскую эру аттрактор соотносится исключительно со стилевыми ориентациями, то в постиндустриалистскую эта жесткая зависимость размывается, аттракторы множатся, отражая прогрессирующую сегментация профессии на различные «субкультуры», где стилистическая привязка становится одной из многих. Этот переход от аттрактора «индустриалистского типа» к «постиндустриалистскому» происходит как раз на отрезке 1950-х-1980-х гг., а точнее – в 1970-е гг., когда возникают и набирают силу регионалистская, средовая, экологическая и прочие интерпретации и версии архитектуры – каждая со своим бассейном притяжения, своими последователями и приверженцами и т.п.

В пределах одного исторического периода, или канала эволюции, аттракторы, именующиеся в синергетике простыми, сменяют друг друга, как бы передавая эстафетную палочку. В зоне же бифуркации можно говорить о возникновении множества «блуждающих» промежуточных аттракторов - они получили название странных, попеременно аккумулирующих энергию кризиса, представая в качестве совокупности конфликтных, амплитудно разнесенных точек.

Очевидно, параметры порядка служат в качестве своего рода материала, исходного субстрата для сборки нарождающегося аттрактора. К примеру, линия типизации и стандартизации, восходящая к концу 1940-х гг. и празднующая «полную и окончательную» победу в конце 1950-х – начале 1960-х гг., является одним из источников и составных частей модернистского аттрактора, задавшего, как кажется, последний «стиль эпохи». Разнообразие и сложность – параметр порядка второй половины 1970-х-1980-х гг. – очевидно, входят в качестве ингредиентов в какие-то из аттракторов постмодернистской эпохи конца 1980-х-1990-х гг.

Одной из составляющих сегодняшнего аттрактора(ов?), определяющего актуальную повестку дня, является программа строительства доступного и комфортного жилья, провозглашенная властями еще в середине 2000-х гг., но так и оставшаяся на уровне лозунга, в значительной мере благодаря отчаянному противоборству девелопмента и тяжелой стройиндустрии. Еще один ориентир – уже знакомая по опыту гомологических сопоставлений рационализация взгляда на архитектуру, чреватая очередным утилитаристским перекосом. Вырисовывается и тренд, связанный с разработкой нового поколения проектов повторного применения – эта, казалось бы, узкоспециальная тема вышла на уровень Государственной думы РФ; в конце 2009 г. Российским Фондом содействия жилищному строительству проведен всероссийский конкурс на проекты малоэтажных энергоэффективных домов экономического класса, которые должны стать основой застройки курируемых Фондом территорий в различных регионах страны; наконец, в ближайшее время Министерство регионального развития должно принять Стандарт малоэтажного жилья эконом-класса.

Так что контуры нового аттрактора постепенно проступают…
В заключение отметим, что все три предложенных взгляда на архитектуру и градостроительство эпохи надлома империи – внутрипрофессиональный, макросоциологический и синергетический – находятся в режиме взаимодополнительности. Их дисциплинарные возможности могут совмещаться, пересекаться, поддерживать, а возможно, и корректировать друг друга, способствуя не только более полному, стереоскопическому представлению об архитектурной истории, но и формированию путей и ориентиров дальнейшей эволюции зодчества, конструированию будущего.