Некоторое время тому назад один мой бывший студент поделился эпизодом из собственной архитектурной практики. Некий заказчик офисно-производственного здания потребовал устроить в нём несколько входов-выходов для персонала: отдельный для руководителя компании, второй – для его ближайшего окружения, третий – для остальных служащих административного аппарата и четвёртый – для рабочих, которых управленцы, по ощущениям рассказчика, «боятся и ненавидят». Меня эта история задела и первая пришедшая в голову мысль была о том, что в России социальная тематика и проблематика не приковывают ещё того внимания, которое они заслуживают, - ни в архитектурном образовании, ни в теории, ни в профессиональных дискуссиях. В результате, в затруднительном положении оказывается практик, которого жизнь то и дело бесцеремонно окунает в самые глубины своего «социального содержания», ставит в ситуации нелёгкого профессионального и нравственного выбора, связанного с решением «социальных вопросов». Но отвечать на эти вопросы ему помогают, главным образом, совесть и набитые ранее синяки. Ситуация осложняется тем, что размышляющий практик слышит о якобы несовременности и несвоевременности всякой социальной озабоченности в начале XXI века и о том, как славно архитектуре вернуться в уютное лоно искусств и не пытаться решать «несвойственные» ей социальные задачи. С намерением помочь уважаемому сомневающемуся коллеге и написана эта статья. Её цель - познакомить кратко с новейшей историей и устройством отечественного социально-архитектурного знания и, таким образом, сориентировать во всём спектре возможных позиций по поводу социального содержания архитектуры. А жанр статьи - краткий путеводитель по основным сферам знания.

ПРОБЛЕМАТИЗАЦИЯ
Существует среди практикующих архитекторов одно представление об эволюции новейшей мировой архитектуры, настолько же распространённое, насколько и искажённое. Если верить ему, то развитие социального содержания архитектуры проходило так. Классическая архитектура была преимущественно художественным творчеством и социальными заботами себя не обременяла. Модернизм добровольно взвалил на себя ответственность за переустройство общества на принципах справедливости и надорвался. Постмодернизм сделал надлежащие выводы и вернулся в этом вопросе на позиции домодернистские, именно поэтому проявлять интерес к социальному сегодня, якобы, равносильно обнаружению приверженности девальвированным ценностям модернизма. На фоне этих представлений не избежала схематизации и отечественная социально-архитектурная история. Многие из тех же практикующих архитекторов согласятся с утверждением, что дореформенная советская архитектура была «социально ориентирована», а пореформенная российская занята утилитарным и корыстным обслуживанием рынка. Соответственно и знания нынешнего архитектора об обществе – это, в лучшем случае, маркетинговая информация об объёме и структуре спроса. Есть ещё, правда, исчезающе небольшая область «бюджетной» архитектуры, где заняты те, кому не досталось от корпоративного пирога. Но там, кажется, вполне обходятся старыми запасами теорий и представлений и проектируют, как сказали бы в театре, «из подбора». То есть, и общий мировой контекст, и отечественная ситуация как будто подтверждают исчезновение социальной составляющей и соответствующих знаний из профессиональной архитектурной работы как процесс глобальный, объективный, а потому извинительный. Повторим, такого рода представления лишь очень грубо отражают истинное положение дел, а частично его затуманивают. Для преодоления их схематизма стоит совершить экскурс по сферам отечественного социального знания. Он с необходимость должен быть и структурным, и историческим, и архитектурным, и градостроительным, и гуманитарным. Без хотя бы неглубокого хронологического погружения, без охвата основных областей средообразования в главных человекоориентированных аспектах не понять многого и в сегодняшнем состоянии архитектуры. Но поскольку задача не академическая, а просветительская, придётся ограничиться только вершками рассматриваемых вопросов.




ИСТОКИ
Истоки современного отечественного социально-архитектурного знания обнаруживаются в шестидесятых годах ХХ века. В это время случилось такое столкновение политических, экономических, социально-культурных векторов, состоялся такой выброс человеческой интеллектуальной энергии, что его многократно отражённое эхо и до сих пор отзывается в архитектурной теории, а многие люди, пришедшие тогда в сферу архитектурного знания, их труды и даже идеи и сегодня оказывают влияние на архитектурное мышление. В профессиональном плане речь идёт о развёртывании массового индустриального жилищного строительства и крупномасштабного градостроительства. Но ещё важнее фон: послесталинская либерализация всей системы государственной власти, демократизация общественной жизни, сферы культуры и науки, провозглашение глобальной, будоражащей воображение цели - «программы построения материально-технической базы коммунистического общества», возрождение, после долгого угнетения, отечественной социологии, проникновение в страну через приоткрытый «железный занавес» западной литературы по социальным и культурным вопросам, по психологии, теории систем, прогнозированию, проблематике «охраны природы» и «охраны окружающей среды», по новейшей теории архитектуры и градостроительства. Под влиянием сложнейшего и, в целом, благоприятного стечения обстоятельств, в 60-е годы сложились почти все предметные области современного социально-архитектурного и социально-градостроительного знания.

Ренессанс авангарда 20-х гг.
Прежде всего, новый поворот интереса к общественному в архитектурном сознании был инспирирован подтверждением и конкретизацией сроков осуществления грандиозной утопии «коммунистического строительства». Предлагались новые и вдохновляющие идеологические ориентиры и актуализировался интерес архитекторов к наследию авангарда постреволюционного пятнадцатилетия, его поискам и находкам, проблематике стимулирования новых коллективистских отношений средствами обобществлённого быта, разработке градостроительной социально-пространственной единицы («жилой клетки города»), поиску социальных оснований для формирования «систем обслуживания». Хотя интерес этот имел не социологическую, а идеологическую подоплёку, он способствовал оживлению поисков и дискуссий по широкому спектру вопросов социального, стал мощным толчком «социологизации» профессионального сознания1. Ортодоксальные сторонники «обобществления быта» сами могли и не сомневаться в жизнестроительных возможностях архитектуры, но дали прекрасный материал для социологического анализа, обнаружившего схематизм большинства их идей. «Дом нового быта», «микрорайоны коллективного типа», «ступенчатая система обслуживания», «соседское общение», «оптимальные размеры города» вскоре привлекли внимание развивающейся эмпирической и теоретической социологии и как концепции были подвергнуты сокрушительной критике. Можно говорить и о концептуальной связи ортодоксальных, как тогда говорили, «левацких», поисков с более умеренным и прагматичным течением 60-х – начала 70-х годов по разработке «жилых домов с коллективным обслуживанием», «домов-комплексов с обслуживанием», «экспериментальных жилых комплексов для районов Крайнего Севера». Туда же уходят корни осуществлённых в дальнейшем комплексов «Лебедь», «Северное Чертаново» в Москве, экспериментального жилого комплекса (ЭЖК) «Мещерское озеро» в Горьком и ещё более прагматичного движения «молодёжных жилищных комплексов» (МЖК) 70-х – 80-х годов2.

Футурология города и жилища
В определённом идейном и эмоциональном родстве с упомянутой сферой опыта и знания находились прогностические тексты и поисковые проекты «футурологии города и жилища». С одной стороны, в начале-середине 60-х годов это были те же люди, что и пропагандисты наследия 20-30-х годов, и все они говорили о будущем как будущем «коммунистическом». Но уже к концу 60-х обнаружилось и различие. Те, кого мы относим к футурологам, видели перспективы не в постреволюционном прошлом, а в самом будущем, их главное внимание переносилось на новое содержание жизни «в эпоху урбанизации и научно-технической революции (НТР)», на «динамичность и мобильность» «современного образа жизни», на возрастание «интегрирующей роли» «общения по интересам»3. Своих собратьев из числа «возрожденцев» они упрекали в невнимании к процессам урбанизации, недооценке конкретной социологической информации, её подмене ссылками на классиков марксизма, в формировании образа будущего из прошлого и «из головы», вместо того, чтобы извлекать его ростки из реальной жизни. И это различие позиций вполне ощущалось, если и не осмысливалось, современниками. Хорошо помню столешницы вузовских архитектурных аудиторий начала 70-х, исчерченные малопонятными, но завораживающими «петроглифами»: «центр социальных контактов», «центр неформального общения», «творческое общение»… Едва ли кто-то из авторов-«футурологов» избежал риторики на тему «гармонично развитой личности коммунистического общества», но не идеология была здесь определяющей. Все они изучали, описывали, критиковали (часто критика была скрытой формой не вполне безопасной пропаганды) мировой опыт и делали его доступным для соотечественников4. Поэтому, скажем, НЭР или Кинетическая система расселения были поняты и оценены по достоинству и за рубежом, где «наша» идеология не обладала такой магической силой.
В течение 70-х – 80-х годов интерес к поискам и конструированию будущего, становится боле прагматичным5, и постепенно ослабевает, казалось, навсегда. Но в 90-е годы и в начале XXI века, как будто подтверждая, что в культуре ничто, однажды возникнув, навсегда не исчезает, а развитие носит циклический характер, архитектура как «социальный коллайдер» вновь на повестке дня. Драматическое изменение и невообразимая диверсификация образов жизни современных горожан порождает такие формы обитания, которые ещё 15-20 лет назад было не предсказать, а архитектура только начинает на эти перемены реагировать. В том числе, речь идёт и о новых формах коллективного обитания, о многочисленных современных экологических, этнокультурных, религиозных, производственно-бытовых, образовательно-воспитательных и терапевтических сообществах, общинах городских одиночек, стремящихся преодолеть отчуждение современного мегаполиса, о новых формах коммунального жилища, пробуждённых дороговизной недвижимости и т.п. Что всем им в состоянии предложить современная архитектура, и какую пользу можно сегодня извлечь из обращения к истории отечественной футурологии жилища и города?




ПОДЪЕМ
Урбосоциология
Но вернёмся в 60-е, где быстро набиравшие обороты массовое жилищное строительство и бывшее с ним в близком родстве крупномасштабное градостроительство не могли довольствоваться идеологизированными и футурологизированными схемами и вызвали к жизни иные сферы социального знания для собственного обслуживания и легитимации. Любопытно, что сферы эти, немало послужив сначала развитию и очеловечиванию архитектурной и градостроительной практики, впоследствии объективно способствовали усомнению в ней общества и профессии. Более того, не будет преувеличением считать социологическое знание «могильщиком» типового проектирования, индустриального домостроения и градостроительства бескрайних свайных полей как неустанно обнажавшее их имманентный антигуманизм и обозначившее непреодолимые пределы их усовершенствования. Тем временем, складывавшиеся практически ориентированные сферы социально-архитектурного знания декларировали интерес к реальной жизни «как она есть», использовали для удовлетворения этого интереса «конкретные социологические исследования». Ранее всего академическим стандартам знания стала удовлетворять быстро складывавшаяся в 60-е годы отрасль социологических исследований города. Сосредоточив внимание на проблемах «бюджетов времени», «урбанизации», «социальной мобильности», «городского образа жизни», «социального взаимодействия», занимаясь разработкой «планов социального развития городов», «оптимизацией систем обслуживания», эта отрасль знания превратилась в наиболее продвинутую социологически, откуда научные методы и подходы могли ретранслироваться далее в исследования жилища и других типов зданий6. Область социально-градостроительных исследований быстрее других вышла на уровень создания собственных теорий и выдвинула наиболее обоснованные претензии на создание отраслевой «социологии градостроительства» или «урбосоциологии». Важно подчеркнуть, что её становление происходило при тесном взаимодействии архитекторов и социологов7. Её передовые методологические и теоретические позиции укреплялись, а возможно, отчасти и объяснялись активным усвоением ею западной социологической традиции и литературы; некоторые опубликованные в 60-е – 80-е годы обзоры источников по зарубежной социологии города и сегодня представляют научный интерес8.

Функциональные и
социально-демографические
исследования




В сферу архитектуры жилых, общественных и производственных зданий, то есть практическую «архитектуру кирпича, цемента и железобетона», социальное знание проникало двумя очень близко расположенными, но отдельными каналами: функциональных и социально-демографических исследований. Проблематика «функционального совершенствования архитектурных решений» изначально актуализировалась потребностями проектирования и трудностями эксплуатации «малометражных» квартир, школ, клубов, больниц… Сейчас это трудно себе представить, но антропометрически-эргономические исследования и расчёты «функциональных зон», а для этого – углов зрения на школьную доску или киноэкран, габаритов кроватей, столов, унитазов, кухонных мармитов, а для этого – кастрюль, тарелок, солонок, а для этого – ёмкости человеческих желудков и расстояний от пола до коленного сустава и т.п. обладали в то время для исследователя не только привлекательностью, но даже некоторой героикой. Ведь через эти скучноватые процедуры в архитектуру проникал, как казалось, реальный человек, который «всегда один и тот же». Сегодня легко иронизировать по поводу этой героики, но метод проектирования всякого минимального или технологически «жёсткого» пространства, - от межпланетной станции до ресторанной кухни или «безбарьерной среды» для маломобильных, - до сих пор тот же самый: жизнедеятельность – человеческий организм – мебель и оборудование – пространство. Конечно, сфера развивалась. Сначала – по пути всё более скрупулёзной инвентаризации и дотошного описания «процессов жизнедеятельности» «среднего человека», затем - дифференциации антропометрических, двигательных и перцептивных возможностей людей разного пола, возраста, нюансов «функциональных программ», присущих разным культурам, этносам и т.п.9 То есть было признано, что человек, всё же, не «один и тот же». Но ещё важнее другая линия эволюции «функционального метода». В 60-годы сами перечни процессов жизнедеятельности и «требования к их осуществлению» по большей части просто изобретались, то есть составлялись экспертами как физиологические, гигиенические, социальные «оптимальные нормы», доверять реальной жизни «отсталых» людей считалось ересью. И только в 70-е годы обращение к функциональной организации обыденной жизни, в основном, завоевало право на существование и перестало восприниматься как скандальная «ненаучная» вольность.
Адепты социально-демографических исследований определением габаритов пространств не занимались, целиком полагаясь в этом на своих коллег. Эту отрасль знания также вызвал из тридцати-сорокалетнего небытия знаменательный переход от коммунального к посемейному заселению10. Он немедленно обострил два вопроса: о качественной дифференциации посемейных жилищ (кому что) и о количественном соизмерении семьи и жилища (кому сколько). Ответ на оба вопроса принял форму организации жилища для сна, поскольку именно составом спален, по общему мнению, должны были отличаться квартиры для разных семей. Так, кстати, родился парадоксальный тезис 60-х годов – «сон как основополагающая деятельность», ведь из всех видов деятельности сон, кажется, наименее деятельностен. Разумеется, площадь спальни прекрасно рассчитывали «функционалисты» (состав «функций» спальни диктовали те же эксперты-гигиенисты), они же рекомендовали принципы объединения для сна разных членов семьи с учётом их пола, возраста и родственных отношений. Но вот сколько и каких по демографическому составу семей живёт в каждом городе, регионе, стране? Так, на сцене архитектурно-градострительного знания появились новые действующие лица – демография и демографическая статистика. Их предметом было исследование семейной структуры населения и разработка рекомендаций по квартирной структуре жилищного фонда населённых мест, выбору соотношения в застройке серий типовых проектов, отдельных типов зданий, а позднее – блок-секций 11.
Как и в случае с определением «функциональных программ», «организация процесса сна», а значит и организация жилища, какое-то время подчинялись исключительно «научно-обоснованным рекомендациям» специалистов. Но умозрительная социология торжествовала недолго. Уже в 70-е годы ширящиеся прикладные исследования обнаруживают, а в 80-е тщательно документируют повальный характер несовпадения проектных (то есть, экспертных) моделей и реального многообразия организации жизни семьями и использования ими жилищ12. Нередко в спальне, предназначенной родителям, спал ребёнок, а супруги ютились на диване в общей комнате, дети разного пола делили общую спальню, лишь бы освободить «гостиную» от спального места и т.п. Проектировщики и особенно организаторы жилищного строительства, бывали весьма раздражены тем, что неблагодарное «население» ведёт себя так «неразумно», это раздражение обращалось и на архитекторов, занятых социологическими исследованиями. Но благодаря выявленной проблеме с этого времени ключевыми концепциями становятся «потребитель», «потребность», «удовлетворённость потребителя» и «дифференциация потребностей». Не приходится удивляться, что и потребности на раннем этапе изобретались всезнающими экспертами и лишь затем стали ассоциироваться с волей и предпочтениями конкретных людей. Уже 70-е годы демонстрируют высокую степень зрелости эмпирических социально-демографических исследований, обращённых к многообразию жизни и социально-проектных ситуаций, вскоре последовали и теоретические обобщения13. С одной стороны именно смущающее многообразие потребителей на фоне унифицированности жилища и неспособности неповоротливого домостроения его достаточно разнообразить привело к освоению обобщающей концепции «образа жизни»: «Да, потребности весьма дифференцированы, но укрупненно можно выделить пять (шесть, семь …) образов жизни семей». С другой, как это ни покажется странным, концепция использовалась как аргумент за дальнейшую диверсификацию жилищ: «Да, основных демографических типов семей всего пятнадцать (двадцать, тридцать …), но семьям каждого типа могут быть присущи разные образы жизни!». Ещё одна, неприятная для типового проектирования и стандартного домостроения, новость, обнаруженная социально-демографическими исследованиями, заключалась в том, что люди не только живут по-разному и хотят не одного и того же, но со временем их жизнь и потребности меняются. Индивид, семья, население многоквартирного дома, двора, квартала, города проходят в своём развитии последовательные стадии с очень разными «требованиями» к пространственной организации жизни14. В общем, социологическое и социально-демографическое знание, являясь частью научно-проектной системы своего времени, несло в себе и мощный заряд критичности по отношению к ней, отстаивая интересы безликого, для этой системы, «населения». Поэтому, в «полевых условиях», среди «чужих» - опрашиваемых горожан - архитектор-исследователь часто ощущал себя более «своим», чем среди «своих» - проектирующих коллег в ведомственном НИИПе или НИИЭПе.

Окончание в следующем номере